Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Скольких сирот и вдов я сотворила, когда забрала тех грешников с этой земли? И как так вышло, что за несколько коротких лет я прошла от оправдания казни насильников и громил до того, что закрыла глаза на убийство невинных? Рейн а Мэргенн сидела теперь по правую руку Отца, да. Но она не просила спасения. И я знала, что́ она сказала бы, дай ей выбор.

Она избрала бы Диор.

Моего друга.

Хоть моей руки и не было на том клинке, я наверняка помогла его сокрыть после. И, похоже, здесь, в самом последнем дюйме её, в тиши её собственного ума, это было бо́льшим, чем Селин Кастия готова была пожертвовать ради того, во что верила.

— Тогда молчи, — прошипела я. — Но будь я проклята, если сделаю то же.

Я повернулась уйти, стирая кровь с лица.

«Что ты сделаешь?»

Мы застыли, его голос удержал нас недвижно. И, обернувшись, мы увидели его, сотни его, отражённых снова и снова в тех кусочках нас. Длинные чёрные волосы, и чёрные, как чернила, глаза, и лицо, какое мы когда-то обожали. Он предложил нам спасение, помнишь. Дал нам место, где быть своими. Веру, частью которой быть. Тонкий луч надежды в мире, ставшем совершенно тёмным.

— Я остановлю свадьбу. Я пойду прямо сейчас и скажу Диор, что́ сделала Марин.

«Марин ни за что не позволит тебе сорвать её замысел», — ответил Вулфрик. «Она везде. Она видит всё. Сделай один неверный шаг, дай ей одну причину в тебе усомниться — и она попросту вырвет измену из твоего ума».

— Истина не измена, — выплюнули мы.

«Мы близко, Селин», — сказал он, руки к стеклу. «Так близко к концу всего, ради чего мы трудились. Тысячу лет — написание этой истории. Ты не понимаешь…»

— Тогда заставь меня понять! Скажи мне правду!

Губы его отдёрнулись, клыки блеснули. Но всё же он не дал ответа.

— Скажи мне, — выплюнула я, шагнув вперёд. — Скажи, или я скажу Диор. Я вырву последнюю страницу из той истории и сожгу её на костре! Я расплету всё, что Эсана создали!

«Марин уничтожит тебя первой».

— А если она это сделает, она проклянёт тебя, меня, всех нас здесь на адские огни.

Вулфрик помрачнел при этих словах, глаза сужены в ножевые порезы на том прекрасном лице. Зеркала вокруг нас пошли рябью, искривились, и за нашим мастером мы увидели их всех; тот легион жертв, тот хор душ, то море грешников, что вмещало всё, чем мы были.

«Ты не посмеешь. Ты жаждешь небесной выси столь же, как и я».

— Быть может, мы не заслуживаем небес, Вулфрик, — ответила я, слёзы стекали по моим щекам. — Быть может, все мы заслужили проклятие. Этой ночью и тысячей ночей прежде.

Он дрогнул тогда. Хор душ кричал вокруг него.

— Скажи мне, — прошипела я. — Скажи, или, ей-богу, мы все сгорим.

Я шагнула вперёд, пригвоздив его нашим взглядом, и слова Габриэля отдавались эхом в нашей голове.

— Завеса тьмы. Это не мертводень, ведь так?

«…Нет».

— Если мы трудимся не над тем, чтобы покончить с бесконечной ночью… то с чем же мы тщимся покончить?

Он встретил тогда наш взгляд. Этот человек, что спас меня. Это чудовище, что меня создало. Я видела борьбу в нём, до самого его корня. Если мир не был чёрно-бел, то не был им и Вулфрик. Он был созданием многих настроений, мой мастер. В один миг холодный и жестокий, в следующий — тёплый, как глинтвейн. Он умертвил тысячи, родню и смертных, пропитанный кровью столетий и резнёй Багряного Крестового похода. И всё же он любил мою маму. Спас жизнь своего сына, когда она попросила. Плакал, когда она умерла. Вопреки всему, столетиям и крови, некая малая часть его всё ещё была человечной.

Думаю, это та часть, что мне ответила.

«Мир, Селин. Мы хотим покончить с этим проклятым миром».

Стук раздался в дверь камеры, прервав рассказ Последней Лиат. Она смолкла, бровь поднята, глядя на историка. Жан-Франсуа поднял взгляд от тома, перо наготове в дрожащих пальцах, и застонал из самых сапог.

— Ты, верно, чёрт возьми, шутишь.

Дверь камеры распахнулась, и там, на пороге, стоял юный Дарио. Лицо раба было бледно, покрыто по́том, и дань, взятая его трудами с угодником-среброносцем прошлой ночью, явно усугубилась стремглавым бегом, что он проделал, чтобы добраться сюда.

— Г-господин. Императрица Марго в-вернулась со своей охоты.

Жан-Франсуа стиснул челюсти, и громадность того, что поведала ему Лиат, била в самое сердце. Все, кто знал о них, говорили об Эсани со страхом, но он понятия не имел, сколь ужасна их вера на деле. И всё же у него было мало возможности всё осмыслить, и он глянул вместо того на раба.

— С де Леоном? Или Дева поймала его первой?

— У Императрицы у-угодник-среброносец. — Мальчик сглотнул, лицо бескровно. — Что от него о-осталось, во всяком случае. Она требует вашего присутствия в тронном зале немедленно.

— Сейчас? Я как раз почти…

— Простите меня, господин. Она была весьма настойчива.

Жан-Франсуа выругался. Он был почти готов продолжить; выжать полное откровение из горла этого пса. Но воспоминания о недовольстве матери перевешивали глубочайшее любопытство, и он знал, что заставлять Императрицу Волков и Людей ждать неразумно. Историк глянул на Последнюю Лиат, что сидела на камне, и медленная улыбка расползлась по её губам.

— Похоже, все мы чьи-то псы.

Он захлопнул том, отбросив свою обычную дотошность и собирая перо и чернила так быстро, что руки казались смазанным пятном. Жан-Франсуа уже вскочил с кожаного кресла и был на полпути к двери, когда голос Селин остановил его.

— Распорядись ею мудро, маркиз.

Он обернулся тогда, синие глаза сузились.

— Прошу прощения?

— Вечностью, что дал тебе Габриэль. Распорядись ею мудро.

— Господин, прошу… — прошептал Дарио.

Жан-Франсуа глядел ещё миг, через чёрную реку, в её глаза. Здесь ещё столько оставалось раскопать. Он стоял столь дразняще близко к краю. Но эхо материнской пощёчины звенело в его черепе, и страх её недовольства горел достаточно ярко, чтобы ослепить, и, с томом под мышкой, он рыкнул на раба:

— Запечатай и запри эту дверь. Никто не войдёт, кроме меня и тех, кто под прямым приказом Императрицы, понял?

— Да будет воля твоя, господин.

Клыки стиснуты, ругаясь себе под нос, историк вылетел из комнаты.